Отец встретил Никиту у подъезда. Крепко обнял, похлопал по спине.
– Ну, наконец-то добрался.
– Да ребята только отпустили, – усмехнулся Никита.
Дома пахло свежим пирогом и чаем с мятой.
– Мать с вечера пекла, – сказал отец, разливая чай по кружкам. – У нее сегодня ночное дежурство в «Ихилов». Сказала: «Только пусть попробует не приехать на шаббат».
Никита улыбнулся и рухнул на диван. Смартфон в его руке почти сразу ожил: завибрировал, вспыхнул сообщениями. Пальцы привычно забегали по экрану.
– Пирог попробуй, – сказал отец, ставя перед ним тарелку. – Твой любимый. С яблоками.
– Ага, сейчас.
Телефон снова вспыхнул. Никита быстро печатал ответы, хмурился, удалял сообщения, печатал заново.
– Да что же там у тебя такое срочное, что ты не можешь оторваться от своего гаджета? – спросил отец.
– Да всё сразу. Не ответил – через минуту уже потеряли тебя. Потом звонят, психуют. Сейчас надо быть онлайн всё время.
Отец молча отпил чай. Отрезал себе кусок пирога.
– Вкусный получился, – сказал он негромко. – Мать старалась.
– Угу.
Никита даже не поднял глаз. Телефон снова коротко звякнул. Потом еще раз.
– Да выключи ты его, наконец, – уже не выдержал отец. – В кои-то веки приехал, а я с твоим телефоном разговариваю больше, чем с тобой.
Сын раздраженно выдохнул и в конце концов поднял глаза.
– Папа, ты не понимаешь. Сейчас всё через сообщения решается.
Отец несколько секунд молча смотрел на него – на его дергающиеся пальцы, на бледный свет экрана, отражающийся в зрачках. Потом согнутым пальцем тихо постучал по деревянному столу.
Тук. Тук-тук-тук. Тук.
– Ты чего? – нахмурился Никита.
– Я в твои годы в полку связи служил. Это, – и его пальцы снова коротко и ритмично застучали по столу, – азбука Морзе. Слышал о такой?
Никита со вздохом откинулся на спинку дивана и завел глаза к потолку:
– Ну, началось…. Пап, ты мне сейчас про историю вещать будешь? Это скучно. Устарело лет сто назад.
Отец спокойно опустил руки на стол. Его голос стал тише, но тяжелее.
– Ну, если тебе скучно разговаривать с отцом, то зачем приехал?
Никита замер. Экран в руке снова звякнул, но парень впервые не посмотрел на него. Стало неловко.
– Да ладно тебе…. Я просто говорю, что глупо сравнивать. Сейчас другие скорости.
– Скорости те же, Никита. Скорость света не изменилась, – отец отпил чай. – Парень, который эту морзянку придумал, Сэмюэль Морзе, он ведь не был сухим технарем. Он портреты писал. Художник. И телеграф свой изобрел не от хорошей жизни. У него жена молодая умерла в другом городе. Она заболела, а письмо об этом шло до него несколько дней на лошадях. Когда он примчался – ее уже похоронили. Он не успел сказать ей последнее «люблю».
Никита помолчал, переваривая услышанное. Желание спорить поутихло:
– Он просто пытался дать возможность людям выиграть время, – медленно произнес он.
– Он пытался сделать людей ближе друг к другу, невзирая на расстояния, – тихо ответил отец. – Когда счет идет на минуты. Знаешь, какая была первая телеграмма в истории? Библейская фраза: «Вот, что сотворил Бог». Морзе не праздновал триумф. Он даже испугался той мгновенной связи на дальние расстояния, которую выпустил в мир. Будто предвидел, что вы, праправнуки его, с этой связью сделаете.
– А что мы такого сделали? – недоуменно спросил сын. – Мы же, наоборот, всегда на связи.
– Вы захлебнулись в шуме, – отрезал отец. – А мы на занятиях должны были изолироваться от любого шума. И инструкторы гоняли нас на тренировках до кровавых мозолей. Потому что на войне бывает, что передатчик забит шумами и человеческого голоса из-за помех не разобрать. А вот морзянка пробивается всегда. Писк точки слышен даже там, где глохнешь от окружающего шума. Каждая точка была на вес золота. Мы не писали «как дела» и «ок». Мы передавали только то, без чего нельзя выжить.
Отец поднялся, подошел к старому серванту и достал потертую фотографию. На снимке были двое совсем молодых парней в форме хаки. Никита пригляделся: один – отец в молодости, второй – загорелый парень с широкой, открытой улыбкой.
– Это Йони, – голос отца стал глуше. – Мы вместе учили код. На базе, кроме связистов, еще куча ребят была разных профилей. Так мы в столовой вилками по тарелкам перестукивались, когда не хотели, чтобы нас другие понимали. Или просто вслух выговаривали напевами: «та-та-та, ти-та-ти»…. Собирали так слова, шутили. Нам тогда весело было, нас это очень сблизило. А потом был Ливан. Мы попали под сильный обстрел. Связь по рации оборвалась мгновенно, вокруг сплошной грохот и дым. Йони ранило. Тяжело. Я вытащил его из-под огня, пытался перевязать, сделать хоть что-то, но понимал, что у меня из рук вытекает время его жизни.
Отец перевел дыхание, глядя куда-то мимо Никиты.
– Он уже говорить не мог, только держался за мою руку и смотрел на меня. А потом его пальцы слабо дрогнули. Он из последних сил выстучал мне по ладони слово «ахи» – брат мой…. Больше его палец не шевельнулся, руки плетьми легли, дышать почти не получалось. Но он продолжал смотреть. Косые лучи восходящего солнца легли на его лицо. И в самые последние секунды начал моргать. Медленно так, веками. Глазами мне морзянку дописывал. Короткий взмах, долгий…. Я замер, ловил каждое движение. Он наморгал мне: «Люблю маме папе». И всё. Больше ничего не успел, глаза померкли. Я сидел там в этом сером рассвете и понимал, что всё. Его последнее письмо, вся его жизнь остались в моем сердце. С тех пор мне тяжело слушать пустой шум. Тяжело видеть, как люди тратят миллионы слов ни на что.
Отец отвернулся к окну, пряча лицо. В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Никита сидел не шевелясь. Экран его телефона слабо светился на диване, но этот свет больше не притягивал его взгляд. Весь этот цифровой век вдруг сжался до размеров одной деревянной столешницы. Никита сосредоточенно смотрел на отца.
– Пап, – тихо попросил он, – постучи еще раз. То, что Йони тебе стучал. Как это пишется?
Отец медленно повернулся, пристально всматриваясь в лицо сына. Понял. Подошел к столу, взял салфетку, ручку и молча вывел несколько знаков.
Никита внимательно изучил черточки, бережно спрятал салфетку в карман. Затем придвинул к себе тарелку и отломил кусок пирога.
– Мама как всегда на высоте, – тихо сказал он.
Через два года Никита сидел на траве у палатки на базе сбора. Весь в пыли и копоти. Руки всё ещё крупно дрожали после первого в его жизни настоящего боя на северной границе.
Неподалеку хрипло переговаривались ребята из его взвода. Кто-то жадно курил, кто-то молчал, уставившись в каменистую землю. Вокруг пахло гарью и остывающим металлом БТРов, которые только что вывезли их из сектора обстрела. Бой стих, оставив после себя страшную, оглушающую пустоту.
Командир взвода вынес пластиковый бокс и начал раздавать мобильные телефоны, собранные перед боевым выходом.
Никита взял свой. Экран тут же взорвался десятками уведомлений из мирной жизни, которая была всего несколько часов назад: «Ты где?». «Ответь!». «С тобой всё нормально?». «Никита!!!».
Он долго смотрел на этот бегущий поток букв. Бессмысленный шум больше не имел над ним власти.
Никита пролистал список контактов, пропустив все групповые чаты, и открыл диалог с отцом. Пальцы, испачканные пороховой гарью, замерли над экраном. Короткое «я в порядке» казалось слишком мелким для этой тишины.
Он открыл сообщение и, вспоминая рисунок на салфетке, медленно набрал на клавиатуре несколько точек и тире. Затем Никита нажал «отправить» и заблокировал экран.А где-то далеко, в пустой кухне с остывшим мятным чаем, телефон отца на деревянном столе тихо завибрировал.
И, наверное, впервые за много лет скорость изображенных знаков действительно помогла людям стать ближе.
