Казалось, будущий запах океана из наступающего отпуска стоял в прихожей нашего дома в Бейт-Шемеше. Там же – два открытых чемодана. Нас ждало турне, путешествие, Атлантика. Позади рабочие будни, пробки по утрам и гул операционной, где трудится Вика.
– Отпуск утвердили! – сказала она на пороге. – Скальпель в сторону, ариведерчи, Адасса.
Мы на самом пике отпускной лихорадки: билеты в мобильном жгут руки… И наш португальский райский сад во плоти – вопрос всего нескольких часов!
Несколько часов 28 февраля…. Именно в течении этих часов и прозвучала первая сирена: очередное обострение хронической войны.
Наш райский сад растворился. Где-то высоко в небе был сорван стоп-кран. Наш Ближний Восток вместе со странами всего Персидского залива в один миг стал похож на буйную коммунальную квартиру. Соседи здесь решили переклеить обои в смежных квартирах, причем при помощи динамита.
Для нас с Викой это означало, что «окно в Европу» постепенно закрывается. На экране мобильного замигало тихое, почти вежливое уведомление: «Рейс отменен. Воздушное пространство закрыто…» За окном снова завыла сирена.
– А как же Португалия, Лиссабон, Атлантика?
Где там! Мы между молотом и наковальней. Наковальней обстоятельств. Вот-вот ударит молот. Во мне вдруг что-то взбунтовалось. Не хочу подчиняться, не хочу оставаться на наковальне.
С маниакальным рвением начинаю вбивать запросы в Google, вычислять зазоры между залпами. Какая-то логистическая мания. Мне уже не нужен океан. Я просто не хочу смиряться.
– Небо закрыто? Ерунда. Найду систему обхода.
Я мониторил все возможные каналы. И вот выход. Эврика: машина до Эйлата, затем рывок в Египет. Такси до Шарм-эль-Шейха, а там любой борт на Лиссабон. Страсть к поездке стала почти болезненной.
Вика наблюдала за мной со стороны, она смирилась. А я показываю ей экран.
– Смотри, есть шанс. Бронь в отеле перенесена. Нам просто надо застегнуть чемоданы.
– Как застегнуть? Лететь сейчас? Но это же безумие!
ИИ стал последним арбитром в нашем вопросе: «Лететь или не лететь?». Машина зависла. После молчаливого ожидания, чат все-таки ожил:
– Идеальное время, – выдал он, играя кнопками в темноте.
Мы с Викой переглянулись.
– Что?
– Да, да. При нефти выше $110 и возвращении Трампа – счет 2:0! Ваш вылет – это не просто отпуск, это манифест вашей личной когнитивной адекватности.
Мы онемели.
– Издеваешься?
– Отнюдь. Лететь сегодня – это идеальная возможность для проявления гражданского мужества и решительности.
Я откинулся на спинку стула.
– Несмотря на прямое военное противостояние между странами, – продолжал ИИ, – курс доллара к шекелю 3.11 делает ваш «португальский гамбит» единственно верным ходом. И помните, что крутые холмы Лиссабона идеально подходят для физической разминки после долгого сидения в бомбоубежище.
Мы снова переглянулись.
– У тебя всё?
– Нет. Если в кафе на набережной Тежу хозяин спросит: «Ну как там у вас?», просто улыбнитесь и ответьте: «Довольно жарко, но наше ПВО работает гораздо быстрее, нежели ваш вай-фай».
Я смотрел на эти строки, пропитанные юмористическим цинизмом. ИИ всё еще предлагал мне разминку на холмах, в то время как небо над головой уже перечеркивали инверсионные следы перехватчиков. В нашем городе бабахнуло.
– Вика! – кричу я, забегая в защитную комнату. – Мы летим!
Шоссе № 6. Гриф и птенцы
На следующее утро мы рванули. Трасса номер 6 в сторону Эйлата. Март был злым: солнце сменялось ледяным ветром. Поток машин дышал в затылок. Вот-вот сирена. По мобильному уже пришло предупреждение о запуске баллистики. Все мчатся как сумасшедшие.
Стильный черный «Мерседес» резко подрезал нас, почти задев боковое зеркало. Старая «БМВ» в левом ряду будто застыла, двигаясь параллельно с нами, не давая обойти. А впереди шел тяжелый автопоезд – огромная фура. Водителя видно даже из окна, он такого же размера, как и сама фура. Крупная татуировка короны на шее. Похоже, возомнил себя королем трассы. Занял две полосы. Ни пройти, ни проехать. Типа: «Имел я вас всех в виду».
Ну, ничего, еще каких-то три часа – и мы за пределами этой мучительной наковальни. В этот момент «Мерседес» снова вильнул перед моим капотом. Я не выдержал и судорожно навалился на сигнал. Будто в ответ – завыла сирена!
Поток замер. Двери хлопали сухо, как выстрелы на охоте. Мы вскочили под мост. Там мартовский ветер свистел, как в аэродинамической трубе. С неба косил порывистый дождь.
Из «Мерседеса» вышла женщина. Безупречный стиль. Очки в дорогой оправе. Она не суетилась. Достала коврик для йоги. Инструкция общеизвестна: лечь плашмя наземь. Дама посмотрела на Вику и встретилась с ней взглядом. Молча вынула второй коврик и протянула ей с коротким жестом: «Ложись, здесь камни».
Рядом из «БМВ» выскочили молодые родители. Сами совсем еще дети. А у них на руках годовалые девочки, двойняшки. Родители присели на корточки, прижимая детей к себе. Все вместе они дрожали от ветра с дождем в нашей аэротрубе.
Водитель фуры, мужчина-шкаф, король автострады с татуировкой на шее, спрыгнул с подножки последним. Он сорвал с себя тяжелую рабочую куртку. Та была размером с плащ-палатку. «Наверное, тоже сейчас постелит, как коврик для йоги, и ляжет, чтобы не испачкаться», – подумал я.
Однако мужчина не спеша подошел к родителям с детьми. И, полностью игнорируя их бурные возражения, накрыл курткой-палаткой и молодых родителей, и их детей. Сам же присел на корточки над ними. Словно гриф над птенцами. Прикрыл своим телом и мощными руками с татуировками, распростертыми, как крылья. Замер.
Возражения притихли.
Внутри что-то екнуло. Ведь у меня тоже куртка. Я тоже мог укрыть, тоже мог позаботиться…. Эх, пижон. Всё о себе, да о себе.
Словно в ответ на мои мысли начало бабахать. Удары перехватов сотрясали бетон. Кто-то всхлипнул. Двойняшки заревели. Ухнуло почти над ухом. На один миг в этой трубе исчезло всё: наглость «Мерседеса», медлительность «БМВ», надменность фуры. На какое-то мгновение мы стали одним единым целым.
Дама придвинулась ближе к нам. Дальнобойщик еще больше раскинул руки-крылья. Еще плотнее прикрыл и детей, и их родителей. Время остановилось.
Мысли в пыли
Когда всё стихло, мы поднимались медленно. Отряхнули серую мартовскую пыль. Дама из «Мерседеса» кивнула Вике, коротко улыбнулась и, забирая свой коврик, по- родственному коснулась ее плеча: «Все спокойно, я поехала». Водитель фуры стряхнул куртку-палатку, помог подняться родителям и, бросив на иврите: «Храните малых», залез в кабину.
Я сел за руль, посмотрел на чемоданы – они выглядели как нелепый и неуместный балласт. Посмотрел на Вику. Вика на меня.
– Мы никуда не летим, – сказал я.
– Я знаю, – ответила она.
Я развернул машину на ближайшей развязке. Мы ехали молча.
Да и к чему слова. В момент опасности человеку нужно плечо, нужно чувствовать: он не один. Но там – в пыли, под мостом, – было что-то еще, необъяснимое. Это внезапное ощущение другого как самого себя.
Откуда оно? И еще уверенность в том, что это чувство – надежнее любой самой новой системы ПВО. Как появилась такое восприятие? Неожиданно возникло четкое осознание: мы все, каждый из нас – только маленькая молекула внутри всего нашего огромного, разнообразного мира.
Осознание того, что куртка дальнобойщика, спонтанно греющая чужих детей, даже без сирены – это важнее всего на свете. Что это аннулирует все войны. Просто так. Само по себе. Одновременно. Везде.
Необъяснимо, нелогично, нерационально. Но почему вдруг четко понимаешь: небо над тобой, Лиссабоном, Киевом, Нью-Йорком, Тель-Авивом, Москвой, любым другим местом в мире может быть чистым только тогда, когда ты сейчас, здесь, на шоссе номер 6, дышишь и пульсируешь в унисон со всеми окружающими.
Откуда это? Не знаю. Я посмотрел на Вику. Она молчала. Мы ехали домой. Не в отпуск, но туда, в гущу того народа, неотъемлемой частью которого мы были.
