В тот день я порхала, как бабочка: кружилась, делала пируэты, примеряла балетную пачку и пуанты.
Меня отдали в балетную студию, когда мне исполнилось шесть.
После этого 7 лет я жила балетом, мечтала о сцене, неустанно тренировалась. И вот наступил день, когда мечта моя должна была осуществиться.
Мой первый выход на сцену! Первая сольная партия!
Волнение переполняло меня и моих родителей. Папа предложил всем троим поехать пораньше. Пока я буду разогреваться перед спектаклем, они погуляют в парке перед театром. Все мы с радостью согласились.
Весело болтая, мы сели в машину. Яркое весеннее солнце заливало дорогу.
– Долетим с ветерком! – радостно сказал отец.
…Но… не долетели….
На перекрестке отец решил проскочить на мигающий желтый. С другой стороны мчалась машина. Удар. Грохот. Вращение. Дерево.
Я ничего не успела понять. Свет погас.
Очнулась в палате. Лица медсестры, врача, незнакомые звуки, боль в теле. Обрывки памяти всплывали, как осколки: кровь, крики, темнота…
– Мама…? Папа…? – прошептала я. А потом закричала:
– МАМА! ПАПА!
Вбежала медсестра. Укол. Сон.
Это повторялось снова и снова: боль, крик, укол, сон.
– Посттравматический синдром. Родители погибли. Повреждение позвоночника. Нарушена двигательная функция ног, – услышала я, как врач объяснял какой-то женщине. Как потом оказалось, это была представитель детского дома, Ирина Павловна.
За мной приехали на грузовике, который доставлял продукты в детдом. С трудом загрузили в кузов инвалидную коляску, а меня – в кабину. Всю дорогу мое тело сотрясалось от дорожных колдобин, а сердце, душа и мозг – от боли, страха и безысходности.
– Это Карина. – Директриса Ирина Павловна представила меня персоналу. – Ей нужно время…. Только время и тепло.
Дни тянулись бесконечно. Мне давали лекарства, от которых я много спала. Врачи, наверное, считали, что это меня успокоит. Но как можно успокоиться, если вся жизнь разрушена, и понятия «завтра» – не существует!
И однажды я решилась: «Я не буду жить такой беспомощной, никчемной, никому ненужной. Если нет полноценной жизни, то не нужно никакой». Нашла бритву, тонкую, как лист бумаги, и острую… и сделала это….
Очнулась я в больнице.
– Зачем? Зачем вы меня вытащили? Я не хочу жить! – Я кричала, вырывалась из рук медсестер. Ненавидела всех! Ведь это они не дали мне уйти.
Меня вернули в детдом. Потянулись дни, месяцы, времена года. Пришла весна. Дети гуляют во дворе. Я, как обычно, сижу одна на застекленной веранде у окна. Вдруг рядом появилась девочка.
– Ты, я вижу, любишь одиночество? – спросила она. – Меня зовут Елизавета.
Она садится рядом.
– Не хочешь говорить? Ну давай помолчим.
На следующий день – то же самое. И в следующие дни. Елизавета просто молча сидела рядом.
Я не хотела с ней разговаривать. А о чем? О том, как мерзко у меня на душе? О том, что моя жизнь окончена? А кому это интересно?! Я продолжала смотреть в окно. Елизавета тоже. Со временем я вдруг стала чувствовать, как ее молчаливое присутствие что-то плавит, размягчает в моей душе. Как будто мрак из черного – становится серым, и тиски, сжимающие мою грудь, ослабляют свою хватку.
Но в какой-то день Елизавета не пришла. Я не знала, чем она была занята, но поняла, что мне ее не хватает. Я хочу, чтобы она сидела рядом, ведь даже картинка за окном обретала какие-то краски, когда мы смотрели на нее вдвоем.
На другой день Елизавета появилась, и я заговорила с ней – угрюмо, через силу. Но она, кажется, не обиделась. Я спросила ее: «Почему ты здесь сидишь? Что тебе нужно?».
– Да ничего. Просто здесь спокойно. И ты – приятная собеседница.
Впервые за долгое время я улыбнулась.
– Да уж, собеседница я замечательная.
Так у меня появилась подруга.
– Знаешь, о чем я больше всего мечтаю? – однажды сказала она. – Мне так хочется научиться танцевать. Я даже вижу себя во сне балериной…
Я встрепенулась от звука знакомых слов и образов, отбросивших меня туда – до аварии. Мне тоже снились мои спектакли, где я танцую так, что отрываюсь от земли. Меня будто пронзило болью изнутри.
– Танцевать-то хочется, да только кто меня, детдомовскую, возьмет в балетную школу? – Елизавета сказала это с такой безнадежностью, что ее отчаяние укололо меня прямо в сердце.
Уснуть в ту ночь я не смогла, внутри все болело. Что это? Я даже подумала, что надо будет попросить позвать врача.
На следующий день, когда пришла Елизавета, разговор снова зашел о танцах.
– Знаешь, а ведь я училась танцевать. И у меня неплохо получалось…, пока не случилась эта… авария, – призналась я.
Лиза подняла на меня глаза и робко спросила: «А ты сможешь научить меня танцевать?».
– Я бы хотела! Но как? Я же не смогу показать движения!
– А ты рисуй и объясняй словами! Я буду стараться!
Через несколько дней я начала учить Лизу танцевать. Мы тренировались в небольшом актовом зале, куда заглядывали иногда любопытные мордашки девчат и мальчишек. Но нам это не мешало. Когда-то в прошлой, счастливой еще жизни я неплохо рисовала. И это теперь пригодилось. Я быстро набрасывала на листах бумаги нужные фигуры, поясняла их, и Лиза выполняла движения.
Я видела, что девочка талантлива, в хороших руках она бы достигла многого. Я старалась изо всех сил, она тоже.
Но когда настал черед более сложных движений, все разладилось. Не помогали мои рисунки и объяснения. Это нужно было показывать вживую. Но как? Я напрягалась, я злилась. Наверно, нужно было поделиться своими переживаниями с Лизой, и вместе мы что-нибудь придумали бы. Но я же строила из себя учительницу, хотя была всего лишь на год старше ее. Хоть чем-то я должна была поднять свою самооценку, раздавленную аварией и униженную инвалидной коляской?!
А еще я ревновала Лизку к сцене или, наоборот, – сцену к Лизе. Это я должна была танцевать! Это мое место на сцене! И весь успех, которого добивается Лизка, все овации, восхищения публики – все должно быть моим, а достанется ей! Как это можно вынести?!
Напряжение копилось во мне, все эти чувства не находили выхода. Я сдерживалась, стараясь не показать их. И только «учительским» тоном выговаривала своей ученице:
– Я же говорю тебе, как делать! Просто повтори! Почему ты не можешь сделать так, как я тебе объясняю?
И однажды я сорвалась. Она всё делала не так, а я не могла показать ей! Проклятые ноги будто приросли к ненавистной коляске! Гнев хлынул из меня, как взрыв, как цунами. Я закричала, зарычала, в ярости била кулаками по ногам, по поручням коляски. Я! ХОЧУ! ТАНЦЕВАТЬ!!! Я ничего не видела вокруг, все пространство в тот миг залило черным цветом. Освещен был только узкий круг, и в нем – мои мертвые ноги, прилипшие к ступенькам коляски. Я готова была их разгрызть, оторвать от себя!
Лиза бросилась ко мне, попыталась обнять, успокоить. Я, ничего не соображая, с бешеной силой оттолкнула ее:
– Да отстань ты от меня!
При этом я сама слетела с коляски и услышала звук падения наших тел. И отключилась. Очнулась в изоляторе нашего медпункта. Небольшая комната с двумя кроватями на случай эпидемии гриппа. Сейчас лето. Сейчас на кроватях я и Лиза. У меня побаливает голова, а Лиза отвернулась к стене, и я боюсь с ней заговорить. Вошла директриса, за ней наш фельдшер.
– Переломов нет, не беспокойтесь. Только ушибы, но шишки хорошие. У одной на затылке, у другой на лбу. Возможно, легкое сотрясение. Пусть полежат пару дней.
– Дотанцевались! – директриса строгостью пытается скрыть растерянность и беспокойство. Но я-то вижу, что переживает.
– Как вас угораздило? Вот запрещу вам танцы!
О нет! Только не это! Я не смогу без танцев! Ко мне жизнь вернулась вместе с ними! Что угодно стерплю, раздавлю свои обиды! Пусть не я, пусть Лизка танцует. Но танец должен жить! А если Лиза теперь не захочет? Что я наделала! Директриса и фельдшер ушли, и я позвала тихонько: «Лиз! Прости! Я не хотела. Сама не знаю, что на меня нашло!».
Я вдруг поняла, что чувствую ее обиду и даже ее боль в затылке. Я и не заметила, как эта девочка стала мне близкой – будто родная сестра. Она ответила, еще со слезами в голосе:
– Я знаю. Ты не хотела. Я чувствую!
Простила! У меня будто камень с души свалился. Значит, она тоже чувствует мое состояние? Как и я ее…? Мы помирились. Через неделю возобновили наши тренировки. Удивительно, но у нас вдруг стало все получаться. Как будто наши тела и души настроились друг на друга. Я рисовала, объясняла, а потом представляла мысленно нужное движение, будто я его выполняю. Казалось, Лиза считывала с моей подкорки то, что я ей диктую, и выполняла довольно точно.
Почему мы стали чувствовать друг друга? Может быть, причина в том, что мне удалось подняться над своей ревностью и завистью? Они мешали мне раньше чувствовать подругу. Нет, они не исчезли совсем! Но я понимала теперь, что есть нечто более важное: наша общая с Лизой победа. И я взлетала над своими ранами и будто кружилась вместе с подругой в танце. Она порхала по сцене, а я училась любоваться и радоваться за нее. И был не менее труден мой полет – мой подъем: над претензиями к неудачной судьбе, над горькими слезами, обидами и злостью.
Вскоре к нам присоединились другие девчонки, собралась целая группа. Я объясняла, а Лизочка показывала девочкам движения. Работа шла успешно. Через несколько месяцев занятий мы решили дать первый концерт в своем детдоме. Это было знаменательное событие и для нас, и для всех детей, и для воспитателей. Мы подготовились, детдом вложил средства в декорации и костюмы.
Но вдруг на последней перед концертом репетиции все пошло не так. Лиза не попадала в ритм, путала движения, а вслед за ней – и все остальные…
Мне не нужно было спрашивать, я почувствовала ее. Она боялась сцены! Боялась до дрожи в ногах, до тошноты.
Посидев вместе, обнявшись и утешая друг друга, мы обе немного успокоились. Я уверила ее, что все будет хорошо. И вся команда приободрилась.
Наступил день нашего выступления.
Музыка. Свет. Сцена. Девочки выходят и начинают танцевать. Я ловлю себя на ощущении, что как будто я вместе с ними на сцене. Я явно чувствую, как бьются их сердца, как они боятся поднять взгляд на зрителей, чтобы не сбиться, как они вместе настроены на одну волну.
Выступление закончилось. Аплодисменты. Я смотрела на Лизу. Наши глаза встретились, и я растворилась в ее ощущении счастья, забыв про себя. Мне стало так легко, как будто я снова поднялась над землей. Как когда-то – в танце.
Она подбежала ко мне, обняла, мы поздравили друг друга. Я шепнула ей: «Представляешь, так переживала за вас, что мои ноги устали, будто это я танцевала. И пальцы болят».
– Болят? – она уставилась на мои ступни в легких матерчатых тапочках. Я проследила за ее взглядом. Пальцы моих ног шевельнулись. Мне не показалось!
– Карина, ты будешь ходить! – потрясенно прошептала Лиза. И громко крикнула: «У Карины ноги двигаются!».
Сбежались все. Удивлялись и радовались. Когда-то чужие, обитатели детского дома теперь стали моей семьей. Не буду рассказывать о месяцах трудной реабилитации. Теперь я хожу, с трудом, но обхожусь без коляски. Директриса добилась, чтобы Лизу приняли в танцевальную школу. Теперь она танцует на сцене местного дворца культуры, а я составляю программу ее выступлений.
На концертах я сижу в зале. Мы обе порхаем, как бабочки. Она – над подмостками сцены, а я – взлетаю над всеми осколками черноты, что еще таятся в моей душе. Выше-выше, к свету, к радости, к любви!
