Когда-то, переехав в Германию, я работала в детском саду на кухне. И однажды мне пришлось там наблюдать такую сцену. Во время обеда, когда все дети вместе сидели за столом и ели, пользуясь ложками-вилками, одна девочка-турчанка, немногим старше трех лет, стала есть руками… Еда вываливалась на стол вокруг ее тарелки, ручки были липкие, щечки лоснились от жира.
Воспитательница – немка, вообще-то добрая, приятная, знающая свое дело женщина, у которой тоже были свои дети, – завидев эту картину, очень возмутилась. Резко повысив тон, она начала ругать девочку, сказала что так нельзя и надо использовать столовые приборы.
Все мы замерли от ее громкого голоса, оборвавшего идиллию совместной трапезы. А девочка удивленно посмотрела на нее, как будто и не понимала, что плохого она сделала…
Этот случай перенес меня в далекие 80-е годы, когда после третьего курса института я направлялась впервые на производственную практику в Узбекистан.
Жарким июлем самолет из Москвы приземлился в аэропорту Чарджоу (это в Туркмении). А дальше – еще примерно 5 часов пути на автобусе до Навои, где и было место моей практики.
Автобус был полон местных жителей, которые говорили на туркменском языке, а, может, и на каких-нибудь еще других языках, но больше молчали.
Каракумы. Жара 40 градусов. Через открытые окна салон автобуса продувался знойным ветерком.
Мы ехали по неровной ухабистой дороге через пески, от одного аула к другому – и мне казалось, что нет конца этому путешествию и нет края этой горячей неумолимой пустыне…
К вечеру автобус добрался до конечной остановки.
Все пассажиры вышли и разбрелись по своим домикам, стоявшим в отдалении друг от друга.
Уже темнело. Выходя последней, я спросила у водителя, куда мне идти дальше и назвала нужный адрес. Его ответ меня ошеломил – всю дорогу я ехала не в ту сторону, а назад автобус будет только завтра…
Внутри меня все перевернулось, дыхание стеснилось от страха, охватившего меня. Я не могла больше произнести ничего связного…
Водитель, туркмен лет сорока, глядя на меня, все понял – и просто, недолго думая, предложил мне переночевать у него дома, сказав, что живет со своей семьей. Я согласилась облегченно, хотя и было тревожно.
Несколько минут мы шли молча до его дома. Нас встретила женщина, лет за тридцать, – его жена. Он коротко, на своем языке объяснил ей, в чем дело, и она гостеприимно пригласила меня в дом.
Было уже время ужина.
В небольшой, скромно убранной комнате на полу лежал большой ковер, по кругу которого было разложено много подушечек – чтобы на них сидеть. А в центре ковра стояло огромное блюдо с горой дымящегося плова.
Трое детей – самому младшему года три – изумленно и с интересом смотрели на меня: наверно, им редко приходилось встречать людей, которые выглядят иначе, чем они.
Мы все расположились на подушечках вокруг плова.
Было предложено угощаться.
И дети, и их родители стали есть плов руками…
Увидев мое смущение, хозяйка дала мне ложку.
Ах, какой вкусный был этот плов! С изюмом, барбарисом и другими восточными пряностями.
Мы почти ни о чем не говорили, только изредка хозяева дома негромко обменивались короткими фразами между собой и с детьми на своем языке. Поинтересовались и мной: где я учусь и что за практика меня ждет.
И между нами, в тишине, растекалось наше общее наслаждение изумительным пловом…
Утром меня проводили до автобуса. И я благополучно уехала уже в нужном направлении, к месту моей практики.
Я часто вспоминаю этот случай – и на глаза невольно наворачиваются слезы.
Просто, по-человечески… мы были вместе. Может, не во всем понимая друг друга, – люди из разных миров, но и слова тут были не особенно нужны.
И, несмотря на разность наших культур, обычаев, менталитета, ощущалось простое уважение друг к другу и естественная живая незатейливая близость, – которая и сейчас бередит мое сердце. В самой глубине великой пустыни…
P.S.
А девочка-турчанка подросла, научилась есть ложкой, выучила немецкий и пошла в школу.
