Точка поворота судьбы

Сидя на разноцветной веселенькой скамейке на автовокзале Феодосии, я с тоской смотрела на легендарные вокзальные часы с огромным циферблатом, ажурными стрелками и затейливой вязью цифирек. Не иначе, как начало прошлого века. Потому и время на них течет так медленно. А в жизни оно просто несется – годы мелькают, как пейзажи за окном скоростного поезда.

Что-то устала я сегодня, конкретно устала. За полдня проделать путь из небольшого подмосковного городка до Крыма на общественном транспорте – это вам не фунт изюма. 

Автобус, электричка, метро, автобус, самолет, опять автобус. И вот последний этап – дождаться автобуса до Коктебеля, курортного городка, в санатории которого мои ноги, по обещанию красочного рекламного проспекта, придут в норму. И будут носить меня если не с легкостью, то хотя бы без боли и судорог. Но до этого, последнего на сегодня, автобуса еще целых три часа.

Через площадь сияли в лучах вечернего солнца золотые кресты церкви святой Екатерины. Можно было бы зайти туда, постоять в торжественной тишине, но ноги гудели, спину ломило и сделать хотя бы несколько шагов в сторону от спасительной скамейки было неимоверно трудно. Не только физически. 

Просто мне было уютно в моем уже привычном одиночестве: я жалела себя и сладко расковыривала подживающие болячки былых жизненных ссадин и обид. Если мир меня не щадил, то что мешает мне отвернуться от него, отгородиться, уйти в свою личную капсулу, прекратить с ним всяческие отношения? 

О, этот жестокий мир еще сто раз пожалеет, что потерял в моем лице творческую неординарную личность, готовую горы свернуть! Но миру, похоже, были не нужны свернутые горы. И мои обиды тоже. И мое выстраданное одиночество. 

Мимо возвращались с моря загорелые отдыхающие. С городского рынка, что за поворотом, по двое-трое, а то и целыми семьями брели нагруженные вкусно пахнущими пакетами и сумками люди. И их ждал тот самый пресловутый домашний очаг. Наверное, борщ. Наверняка телевизор. Потом пожелания спокойной ночи, – у не одиноких свои ритуалы.

Безучастная к моим горестям, тянулась к кафешкам уже поредевшая вереница голодных едоков, мечтающих, так же, как и я, о тарелке ледяной окрошки с кусочком свежего хлеба с хрустящей корочкой и стакане ягодного компота с плавающими в нем чуть позвякивающими льдинками.

Я судорожно сглотнула и, торопливо вытерев слезы, встряхнула головой, опять позабыв, что вместо гривы тонких, спутанных кудрей на моей голове теперь красуется легкое, одуванчиковое облачко коротких седых волосков.

Да, ехать в такую даль после пары операций в мои шестьдесят плюс было, пожалуй, верхом неосмотрительности. Но дело сделано. Вот я здесь, жива, относительно здорова. И даже выиграла спор с друзьями, что одна, без всяких такси и трансферов, доберусь до санатория. «Там, говорила я себе, мое одиночество окончательно в себе разберется и обретет умиротворение, которого давно нет в моей пустой и безрадостной жизни».

Санаторий, где никто тебя не знает, – самое лучшее место для подведения личных итогов. Это как в поезде со случайными попутчиками. Как там в песне? «Навру с три короба, пусть удивляются, с кем распрощалась я, их не касается».

***

К сожалению, я поздно спохватилась и, когда позвонила в администрацию этого рекомендованного мне заведения, относительно дешевых номеров уже не было, а люксовые мой бюджет явно не потянул бы. Поэтому договорились о курсовом лечении по профилю, а жилье в частном секторе поблизости в сентябре найти не так уж трудно. 

И вот теперь никто меня не встречал и не ждал. Об окрошке лучше было не думать.

Кто-то заслонил мне солнце. Я подняла голову. Передо мной в сияющем ореоле растрепанных ветром волос стояла худощавая, чуть сутулая фигура женщины. 

– Вам в Коктебель? В санаторий? – спросила женщина.
Она присела рядом. На меня внимательно смотрели огромные глаза на загорелом худом лице, с характерным музейным профилем. «Гречанка», – подумала я. Тут, в Крыму, их много, еще со времен Пелопоннеса.

Она открыто улыбнулась, смахнув легким движением капельки пота со лба. Мне показалось это странным. Она явно была местная, а они, продубленные солнцем и морем, практически не потеют. Похоже, какая-то хворь ее гложет.
– Вижу, догадались, – ее улыбка стала еще мягче, – я так и подумала, что вы именно тот человек, который мне нужен. 

Меня слегка покоробила ее догадливость, и я довольно холодно произнесла:
– Простите? 
– Вы ведь на лечение сюда приехали? Вам нужно жилье? Поедемте ко мне, мой дом в трех минутах ходьбы от санатория и от моря. И не беспокойтесь об оплате, будьте моей гостьей.

«Ну уж нет, – подумала я, – бесплатный сыр бывает только в мышеловке. На фиг, на фиг! Что ей вообще от меня нужно? Впрочем, а что я теряю? Всё равно жилье искать придется, так почему бы не воспользоваться так удачно выпавшим случаем?»

Пока все это проносилось в моей голове, я с удивлением отметила, что женщина начинает мне нравиться всё больше и больше. От нее веяло покоем, чем-то очень надежным и домашним. Как прохладная ладошка на лбу, когда уже почти засыпаешь, а родной голос шепчет: «Не дрейфь, всё-всё теперь будет хорошо, засыпай, маленькая…»

И так мне вдруг захотелось снова оказаться на том берегу, где еще живы мама и папа. Они молоды и веселы. Вокруг многочисленная дружная и заботливая родня. После войны все родственные связи обострились. Их берегли и лелеяли, как будто защищали близкий круг от потерь и внешних бурь. И совсем не нужно было тогда прятаться в одиночество. Мир был понятен и прост: мы победили, выжили, запас горя и бед исчерпан, и теперь всё будет хорошо, правильно, радостно и светло.

– Ну же, соглашайтесь! Меня зовут Александрой, а вас? – женщина протянула мне руку. 
– Татьяна, – ответила я и уже послушно встала и пошла вслед за ней, волоча по ухабистому асфальту свой старенький, тарахтящий колесиками чемодан.

***

Дом находился метрах в ста пятидесяти выше санатория и моря. Каменный, в два этажа, с просторной террасой и маленьким двориком, в котором каким-то чудом умещались – кроме виноградных шпалер, розария и клумб – целый хвойный дендрарий с огромной сосной, карликовыми елочками, стройными кипарисами по углам двора и стелющимся можжевельником с сизыми ягодами. А еще огромный орех накрывал дом тенью своих узорчатых листьев. И всё это великолепие источало необычайный, прогретый солнцем и морем, характерный крымский аромат.

Дом и дворик мечты, спрятанный со всех четырех сторон за высоким, каменным забором. Вот такой она оказалась, моя капсула безвременья и одиночества. Уютная, чистая, таинственная и благоухающая.

Через три дня я легко и свободно чувствовала себя в этом доме с радушными его обитателями. Хотя это некоторое преувеличение, – обитателей было всего двое. Александра и ее восьмилетний внук Артем, мальчишка книжный, ласковый и самостоятельный. Он с обожанием смотрел не только на любимую бабушку, но и на весь мир вокруг, транслируя вовне свою детскую доверчивость. Пока, судя по всему, мир отвечал ему тем же. Пока…

Еще в доме жили две собаки и три кошки, которым было позволено носиться везде, кроме клумб, разумеется. И это окончательно примирило меня с некоторой необычностью моего водворения сюда, потому что в моей квартире в Подмосковье тоже вольно носились пять котофеев и одна собака.

Каким чудом уловила Сашенька родство наших душ и мое отчаянно критическое состояние, мне непонятно и до сего времени. Долгими вечерами мы говорили и говорили, сидя на террасе на теплых, каменных скамейках. Или ходили на Волошинские чтения и джазовые концерты в крохотном дворике музея Волошина. Столичную попсу мы обе не признавали, хотя просторная санаторная площадка под соснами почти каждый вечер собирала отдыхающих чуть ли не со всего побережья.

В свободное от моего лечения и Сашиной работы время мы ездили в пещеры. До этого я даже не мечтала об этом – куда мне после операций да с больными ногами, да по горным уступам. Но смогла и даже без особо серьезных напряжений. Мои ноги оживали.

Несколько раз уезжали на пустынные пляжи порыбачить. Это новое для меня увлечение буквально очаровало меня не столько уловом, сколько возможностью окунуться в какое-то абсолютное, но без всякого надрыва одиночество, когда ты сливаешься с небом и морем, и они открывают тебе вечные истины о жизни, о смерти, о мироздании.

Единственное, чем не смогла заразить меня Сашенька, так это своей страстью к акварельным наброскам моря, неба и тишины. После горького развода с мужем-художником всякие занятия живописью вызывали во мне стойкую идиосинкразию.

Артему передался талант бабушки, и его акварели выставляли даже на Феодосийском ежегодном вернисаже, где пара из них была куплена за солидные деньги.

***

Кроме процедур в санатории, лечила меня и сама Сашенька: то травяными ванночками, то особыми медовыми обертываниями, то настоями и чаями из крымских горных трав. И мои болячки уходили так быстро, что я даже не успевала фиксировать перемены к лучшему. 

Я похудела, от долгих плаваний и процедур подтянулись мышцы, и, что самое невероятное, я помолодела лет на пятнадцать. Отросли и потемнели волосы. На щеках заиграл румянец. Даже осанка бывшей гимнастки стала возвращаться, – распрямились поникшие, ссутуленные плечи, гордо приподнялся подбородок, и зеркало снова стало моим другом. О капсуле думалось редко и даже с легкой улыбкой.

Саша тоже приободрилась, часто смеялась и говорила о будущем. Мечтала, что Артемка поступит в Архитектурный институт, которым тот бредил уже целый год, рисуя причудливые замки каких-то неземных конструкций. 

Мы говорили обо всём. Кроме Сашиной болезни. И смерти ее дочери в автокатастрофе, потому что дочь была пьяна и погубила себя и своего бойфренда, а Артем выжил чудом. Его выбросило на обочину за мгновение до столкновения и падения машины в пропасть.

Гордая, красивая гречанка Александра категорически не позволяла себя жалеть. Молча и достойно несла она в себе свою беду. И это был такой пример стойкости и доброты, что и во мне поубавилось претензий и упреков к миру относительно моей судьбы.

Саша каким-то чудом вливала в меня жизнь. Делая мне массаж, она не раз мягко убеждала меня, что моя миссия еще не выполнена и рано мне удаляться в капсулу своего одиночества. Пора прекратить себя жалеть и перестать жить так, как будто мир вертится исключительно вокруг меня одной. 

Пришло время отдавать людям накопленное, а не прятаться за болячками. Там, наверху, точно известно, кому сколько отмерено, но вот чем мы это, отмеренное, наполним, зависит уже от нас. И вообще, «туда» мы можем взять с собой только бескорыстное, доброе отношение к миру. А все попытки оправдать собственное равнодушие там не прокатят. 

***

К концу декабря мне удалось договориться о консультации для Саши в одной из самых серьезных клиник столицы. Они приехали в самый канун Нового года, и мы изумительно провели новогодние каникулы, знакомя Артема с московскими достопримечательностями, катаясь на лыжах по опушкам леса и заодно посетив Архитектурный институт.

Месячное обследование Саши ничего утешительного не принесло, операцию назначили на февраль. Мы усиленно к ней готовились, выполняя все предписанные процедуры. Артем временно учился в соседней школе, я работала, а Саша оставалась на хозяйстве. Никогда я не видела, чтобы мои животинки так ластились к кому-нибудь, кроме меня. Они облепляли Сашу, стоило ей только «приземлиться» в кресло или на кровать, и урчали, как маленькие трактора. Наверное, они тоже лечили ее по-своему.

Операция прошла успешно, опухоль удалили, но проблемы это не решило. Слишком далеко и глубоко проникли метастазы. Поздно… 

Я повезла Сашу назад в Коктебель, так она решила. И осталась с ней. 

С каждым днем она становилась всё слабее и беспомощней. В конце мая я ее похоронила. На скалистом кладбище, откуда было видно море. 

Как-то сразу повзрослевший Артём не плакал. Он только сказал, что бабушка обо всем его предупредила, и они договорились, что теперь он должен заботиться обо мне. Потому что он – мужчина. И нас всего двое осталось, и мы теперь должны всё проживать вместе.

В ящике Сашиного секретера я нашла письмо, адресованное мне. Саша подготовила все бумаги и просила не оставлять Артема. Она всё это решила еще тогда, на Феодосийском автовокзале, когда впервые меня увидела. Почти год назад. 

«Я сразу поняла, что это судьба. Не только твоя, но и наша. Так надо, Таня, – писала Александра. – Сценарии наших жизней пишем не мы. Ты выдержишь и вырастишь Темку. Всё у вас будет хорошо, твоей любви хватит еще на десяток детишек. Я очень-очень люблю тебя. Наши судьбы уже которую жизнь пересекаются, и это зачем-то нужно. А пока вам с Темой надо жить и жить счастливо».

И мы действительно жили с Артемом очень дружно и хорошо. Никогда я не была так счастлива, как в эти последние пятнадцать лет. Артем был самым лучшим сыном, которого могла бы подарить мне судьба. Он экстерном закончил школу с медалью и  поступил, но не в Архитектурный, как когда-то мечтал, а в Медицинскую Академию. Сейчас уже готовился в ординатуру. А через месяц должна состояться его свадьба с Аленой Прекрасной, очаровательной девочкой из Физкультурного института. 

Последний год я почти всё время жила в Коктебеле, куда переехала со всеми своими многочисленными животинками, оставив Тему на попечение заботливой Аленушки. Они очень славно жили, и я радовалась их счастью, подавляя в себе ростки ревности. 

Но для подготовки свадьбы всё же приехала домой в подмосковье. Приятные предсвадебные хлопоты немного сглаживали мою печаль от неизбежного расставания с Артемом. Что ж, им строить свою судьбу, а мне, пожалуй, пора подумать о покое, все-таки возраст. 

Хорошо, что теперь есть интернет и Вотсап, значит, всегда будут рядом дорогие мне люди. Пока посажу там, возле коктебельского каменного дома, небольшой огородик, выращу необыкновенные помидоры и буду купаться в море до поздней, поздней осени.

***

Как по волшебству запиликал Вотсап. На экран просочилась озабоченная рожица Темы:
– Мама Таня, нужна твоя помощь. И совет. Ты вечером никуда не планируешь? Тогда заявимся все вместе.
– Вместе – это с кем? – хотела я уточнить, но телефон уже отключился. 

К вечеру я напекла совсем неполезных, но ужасно вкусных любимых Темкиных пирожков с вишней, а для Алены – с капустой. Натушила овощей с мясом, настрогала салатов побольше. Вдруг заявятся всей своей студенческой компанией. Ничего не меняется: век уже 21-й, а студенты всё равно всегда голодные, веселые, с головами, в которых планов громадье.

Однако вечером, когда я открыла дверь, передо мной стояли только Артем с Аленой и с ними мальчишка лет пяти с серьезным, печальным лицом. Огромные его глаза были копией глаз Сашеньки, и такой же была печать болезни и беды во всём его облике.

Я отчего-то качнулась, и Темка подхватил меня, засуетился:
– Мама Таня, да не не пугайся ты так и нас не пугай, всё хорошо. Это Костя. Он почти месяц лечился у нас в больнице. Он из Мариуполя. Пневмония. После месяца в подвалах. Его привезли с мамой, но ее не стало, не смогли спасти. 

Он совсем, совсем один. Родственников нет. Документы есть. Они из России, там были в гостях. Месяц не могли выехать, бомбежки, обстрелы. Косте нужно к морю, к солнцу. Здешний детский дом ему вряд ли пойдет на пользу с такими диагнозами… 

Но не страшно, мам, в его возрасте любые травмы не стойкие, любовь их как ластиком сотрет. Ты ведь сможешь его вы́ходить, да, мамочка? А мы пока здесь оформим документы на усыновление. Или на опеку. Как разрешат.

Он с надеждой смотрел на меня. 
– Тёма, а как же свадьба? – растерянно пробормотала я.
– Ма, так мы ее и в Коктебеле прекрасно сыграем, даже еще лучше. Дом большой, всех разместим. И фруктов навалом.

Алена тем временем сняла с ребенка несвежую рубашонку и потянула его в ванную. Он не сопротивлялся, но как-то смешно шмыгал носом и принюхивался к ароматам кухни. Я метнулась туда и принесла пирожок с вишней:
– Гигиена гигиеной, но мужчину надо сначала накормить, – и мы все трое облегченно расхохотались.

И я поняла, что покоя не будет, пока я еще нужна кому-то в этом мире. В моей любви нуждалось еще одно человеческое дитя. Так что сердце, ноги и другие части тела в ближайшее время не смогут позволить себе занимать мое внимание. 

Мои добрые и умные взрослые дети, увы, еще не представляют себе, как непросто растить такого маленького человечка, прошедшего через такие большие беды. Значит, моя задача им в этом помочь. И значит одиночество снова откладывается. Если есть, кому дарить любовь, жизнь продолжается.

Автор статьи
Также пишет Татьяна Симонова
Инструкция по пользованию миром
Мир, который нам достался, язык не повернется назвать ни добрым, ни справедливым....
Читать статью...
Присоединиться к обсуждению

2 комментария

  1. Елена Власова

    Всё, что описано в рассказе – настоящее счастье. Только с годами начинаешь понимать, что трудности и дают возможность по-настоящему жить. Когда я не закрываюсь от мира в кокон, а готов встречаться с жизнью, разными ситуациями, судьбами. И если есть возможность быть кому-то нужным – значит, всё не зря, значит, есть, зачем жить.

Ваш адрес email не будет опубликован.