Голос

Хочу поделиться историей, которая случилась со мной. Она помогла мне понять очень важные вещи, и, может быть, будет полезна и вам, особенно если у вас есть дети..

Я учительница. Много лет проработала в школе и всегда любила свое дело.
Класс, доска, звонки на уроки – всё это было частью меня. Я гордилась тем, что могу вести детей, направлять их, быть для них примером.
Но однажды… я стала терять голос.
Сначала это выглядело как обычная простуда. Я не придала этому значения: ну что такое небольшая охриплость? Попила теплого молока, помолчала пару дней – и снова в бой.
Но «простуды» возвращались всё чаще. Голос срывался в самый неподходящий момент, предательски подводя меня посреди фразы. И каждый раз я чувствовала, как внутри меня поднимается паника: а вдруг однажды он не вернется?
– Профессиональное заболевание,– сказал ларинголог, к которому я обратилась. – Сколько лет вы работаете в школе?
– Да уже больше пятнадцати, – вздохнула я.
– Ну вот и ответ. Ваши связки изношены. Старайтесь меньше разговаривать.
Я даже рассмеялась, как нервно смеются люди, когда не знают, что сказать:
– Меньше разговаривать? Но это же невозможно! Мне что, профессию менять?
Эту мысль я отбросила сразу и продолжала работать, стараясь меньше напрягать голос.

Как-то на уроке произошел случай, ничем не примечательный, обычный, но он заставил меня задуматься.
Я заметила, что Саша, сидящий у окна, явно чем-то занят. Голова склонена вниз, рука под партой: классическая поза «я не играю в телефон, просто смотрю в стол».
– Саша! – мой голос резанул тишину, как хлыст. – Телефон убери.
Он вздрогнул, но даже не поднял головы. Пальцы бегали по экрану – быстрые, упрямые.
– Ты что, не слышишь? – я начала повышать голос. – Убери телефон немедленно.
– Минуту, – пробормотал он, – это важно.
– Минуту?! – я начала закипать. –  Для чего ты пришел в школу? Чтобы сидеть и тыкать в свою игрушку? Остался бы дома!
– Я не играю… – он поднял на меня взгляд, полный мольбы, но я уже кипела.
– Всё! Вон из класса! Сейчас же!
Саша резко встал и, грохнув стулом, вышел.

К вечеру я осипла. Пришлось пить ненавистный гоголь-моголь, лишь бы вернуть хоть подобие голоса.

«Интересно… – подумала я, лежа вечером в постели. – А ведь я теряю голос не тогда, когда много говорю, а тогда, когда злюсь и кричу».
Это было неожиданным открытием, и я решила понаблюдать за собой. Случай представился быстро. Через несколько дней я проводила родительское собрание. Всё шло спокойно, пока одна мама не начала жаловаться. Каждое её слово било меня, как пощечины:  “Дети вас боятся…”, “Вы держите их железной рукой”, “Мой сын говорит, что вы придираетесь…”
Казалось, что она вытащила наружу все мои страхи и сомнения и выставила их на всеобщее обозрение.
– Это неправда! – вырвалось у меня. – Вы не имеете права…

Голос взвился и вдруг оборвался, будто кто-то резко выдернул шнур из розетки. Я открыла рот, но смогла только шептать.

Родители удивленно переглядывались, а я, вся красная от стыда, выбежала из класса.
Коллеги потом меня успокаивали: «Да у всех это бывает, не накручивай себя. Хорошее лечение, отдых – и всё наладится.»
Но я уже понимала, что дело не в лечении. Голос подводил меня не из-за болезни, а из-за чего-то, что происходило внутри меня самой. Я продолжала работать и искренне старалась быть сдержаннее, иногда мне это удавалось.
Но вскоре настал день, когда в школу приехала комиссия. Все бегали, как перед экзаменом: протирали парты до блеска, выравнивали стопки учебников, даже новые цветные  маркеры раздали, а ведь обычно их приходилось выпрашивать.

Я репетировала свой урок мысленно каждую минуту. Хотелось показать класс в лучшем виде, чтобы комиссия увидела, как много мои ученики знают и умеют.
Но с самого утра всё пошло не так. Дети шумели, срывались с места, перебивали друг друга. Я пыталась удержать их внимание, сначала спокойно, потом всё строже.
– Ребята, давайте начнём, – голос дрогнул, но я попыталась взять его под контроль.
– Тише, пожалуйста, тише! – громче.
– Замолчите сейчас же! – уже почти крик.
Но шум не утихал, он нарастал, как рев моря в шторм. Я чувствовала, как внутри у меня закипает злость – на них, на себя, на этот день, на то, что всё рушится прямо на глазах.
И я сорвалась.
– Сядьте! Немедленно! – закричала я, вкладывая в голос всё отчаяние, всю злость, весь страх. И в этот самый миг – словно нож перерезал горло изнутри –  звук оборвался. Я ещё пыталась говорить, но вместо слов вырвался отвратительный, прерывистый хрип, чужой и уродливый.
Класс притих. Эта тишина была хуже любого шума. И вдруг с задней парты негромко, почти шепотом, кто-то сказал:
– Как ворона каркает… – и присвистнул.    
Смех прорезал воздух. Даже те, кого я считала своими лучшими учениками и гордилась ими, не одернули насмешника, а только безмолвно опустили глаза.
Мое сердце бешено билось. Взгляд упал на троих солидных мужчин из комиссии. Они сидели ошарашенные, наблюдая за происходящим. И тогда я поняла – всё кончено. «Я больше не учитель. Я никто.»

Когда все разошлись, я осталась сидеть в классе. Я сидела, вцепившись руками в край стола. Школа уже давно опустела. Издалека доносился скрип швабры и тихий плеск воды в ведре – монотонный, безжизненный звук, будто школа сама вытирала следы моего сегодняшнего позора. В горле всё еще стоял тот самый хрип, отвратительный и предательский. От этой немоты внутри всё сжималось в тугой, горький узел.

Вдруг дверь тихо скрипнула.
В проеме показалась худощавая фигурка. Это был Саша, тот самый, которого я выгнала из класса.
– Ты?.. – прохрипела я.     
Голос был таким слабым, что я едва узнала себя.
– Что ты здесь делаешь?
Саша замер у двери, словно готовый в любую секунду убежать.
– Я… – он кашлянул и посмотрел в пол. – Я забыл одну вещь. Хотел забрать… Пока не выкинули.
Он шагнул внутрь, но всё еще держался настороженно, как зверек, которого когда-то загнали в угол. Я хотела сказать ему, чтобы брал и уходил, но звуки застряли в горле. Он вдруг остановился, глянул на меня, и в его глазах я увидела нечто, чего никак не ожидала. Тревогу? И ещё что-то… Сочувствие?
– С Вами что-то случилось? – спросил он осторожно.
Я только кивнула и показала рукой на горло. Он помолчал. Словно боролся сам с собой. А потом резко вздохнул – так, будто решился прыгнуть в ледяную воду.
– Знаете… Вы тогда на меня накричали, – начал он.
Он говорил медленно, с трудом.
– А я хотел объяснить. Правда. Но Вы… не дали.
– Я не играл в игры, – сказал он глухо. – В тот день я переписывался с сестренкой. Она маленькая… ей семь лет. Она заболела и осталась дома, а мама была на работе.  И вдруг кто-то начал стучать в дверь.
Его голос сорвался.
– Она испугалась. Позвонила мне, плакала. Я писал ей: «Не открывай никому, я рядом, я с тобой, не бойся.»
Мне показалось, что в уголках его глаз блеснула слеза.
– А Вы… – он опустил голову. – А Вы на меня накричали. И выгнали. А она… осталась одна.
Эти слова ударили меня сильнее, чем любые упреки.
Я почувствовала, как что-то внутри обрывается – тонкая нить, на которой держалось мое чувство правоты. Всё, что я хотела сказать: оправдания, объяснения, – оказалось бессмысленным и жалким.

Я молчала, и в этой тишине я впервые в жизни по-настоящему услышала и почувствовала другого человека. Без крика. Без спора. Без власти. Только его дрожащий голос и собственное сердце, которое билось так громко, что, казалось, его слышно на весь класс.

Когда Саша ушел, дверь за ним закрылась тихо, почти неслышно. Я разрыдалась – без звука, без крика, одними судорожными всхлипами. И в этом немом рыдании я вдруг ясно поняла, что мой голос был нужен мне не для уроков, не для объяснений, не для знаний. Он был моим оружием. Моей властью. Я кричала, чтобы заставить мир подчиниться. А теперь – лишилась этого оружия.

Всю ночь я не спала. Я думала: «Мне хотелось вести моих учеников за собой и показывать им дорогу. Для этого я пришла в эту профессию. Но как так получилось, что это мое изначальное желание превратилось в желание контролировать и подчинять?»
И я поняла для себя очень важную вещь: все, что я могу и должна контролировать в жизни, – это свое природное желание властвовать, повелевать, верить в свою абсолютную правоту. Если я смогу справиться с этим, все остальное выстроится правильно.
Через несколько дней я вернулась в школу. Голос чуть окреп, но говорить по-прежнему было трудно. И, странным образом, это уже не пугало меня. Я вошла в свой класс – шумный, как всегда. Дети смеялись, переговаривались, кто-то что-то кидал через весь класс. Раньше я бы сразу рявкнула. Но теперь я просто встала у доски и молчала.
Сначала никто не заметил.  А потом один из ребят вдруг обернулся. Замер. Толкнул соседа. Тот тоже замолчал. Тишина распространялась по классу медленно. Еще минуту назад они гудели, а теперь сидели настороженные, чуть напряженные и смотрели на меня.
Я сделала глубокий вдох.
– Ребята, – произнесла я.
Голос звучал неожиданно чисто и спокойно. Негромко. Но его было достаточно, чтобы меня услышали.
– Давайте сегодня начнем по-другому.
Они переглянулись. Кто-то улыбнулся. Я впервые почувствовала не власть –  связь.

Не необходимость подчинять – а желание быть рядом. Я посмотрела на Сашу, он улыбнулся мне в ответ.